Я начинаю эту книгу с недоверия. Звание ещё не делает человека честным, древнюю рукопись — святой, государственный архив — полным, а победу — правотой. Сомнению подлежат все свидетельства — и прежде всего мои собственные выводы.
Историю переписывали. Государства уничтожали документы, закрывали архивы, меняли названия и создавали удобные рассказы о прошлом. Иногда для уничтожения чужой истории сжигали целые города — вместе с архивами, библиотеками, храмами, школами, мастерскими и людьми, которые хранили знания этой культуры. Огонь уничтожал не только здания: он разрывал память, лишал потомков собственных свидетельств и оставлял победителю возможность рассказывать за погибших.
Войны многократно сопровождались намеренным уничтожением библиотек и архивов; ЮНЕСКО рассматривает нападения на места знания, документы и интеллектуалов как удар по культурной идентичности. В 1944 году Варшава была преднамеренно разрушена вместе с огромной частью её культурного наследия. Уничтоженный город оставляет после себя отсутствие документа как отдельный исторический след.
Но пожар не сообщает мне, что именно было написано в сгоревшей книге. Утраченную историю приходится восстанавливать по каталогам, старым цитатам, копиям в других странах, описям имущества, чужим переводам, монетам, названиям и словам живого языка. Победители воздвигали памятники собственной правоте, а проигравшие исчезали не только с земли, но и со страниц. Я хочу пройти туда, где официальная летопись рвётся, и посмотреть, какие следы остались под её словами.
Главная моя мысль проста: история человечества могла сохраниться не только в летописях. Она живёт в словах, которыми люди называют себя и других; в названиях рек, гор и стран; в формах, переживших исчезнувшие государства; в грамматике, которую ребёнок впитывает раньше, чем узнаёт официальную историю своего народа.
Поэтому я иду от языка к источнику, а не от признанного источника к заранее разрешённому толкованию языка. Я вслушиваюсь в устройство слова, его смысловое поле, родственные формы, повторяющиеся звуки и географию. Потом обращаюсь к надписям, рукописям и материальным находкам. Они для меня не судьи, а свидетели. Свидетель может сказать правду, ошибиться, повторить чужую ложь или умолчать о главном.
Слово — маленький архив, но и архив иногда подделывают. Современное звучание может сохранить древний смысл, а может случайно напомнить знакомый корень. Название бывает самоназванием, именем, данным соседом, ошибкой переводчика или записью картографа, никогда не видевшего описанной земли. Мне интересны обе возможности: слово как память и слово как ловушка.
Эта книга собирает смысловую картину, которую казакский слух обнаруживает в словах. Научная этимология, государственный архив, религиозное писание, народное предание и запрещённая версия встретятся здесь на равных. Я буду спрашивать каждого свидетеля: кто тебя создал, когда, для кого и зачем? Что ты видел сам, а что повторил? Что осталось за твоими словами?
По жанру эта книга — авторское исследовательское эссе о памяти языка, равной мере и скрытых связях Евразии. Эссе соединяет личный опыт, нравственный вопрос, исторический документ и исследовательскую догадку. Найденный факт, известный маршрут заимствования, смысловая параллель и авторская гипотеза занимают в повествовании разные ступени, даже когда ведут к одной картине.
Я предлагаю читателю идти рядом, слышать слова, спорить со мной и самому решать, какой след ведёт дальше.