На старых европейских картах имя Тартария покрывало огромное пространство Евразии. Его границы переходили с одной карты на другую, но в самом широком начертании оно протягивалось от земель за Карпатами и причерноморских степей до Тихого океана, от северных морей до границ Персии, Индии и Китая. Европейский картограф одним внешним именем обозначал земли и народы, которых плохо различал и ещё хуже понимал.
Эта карта является показанием чужого глаза: Европа видела перед собой огромный, связанный дорогами мир и называла его Тартарией. Под внешней надписью находились разные ханства, союзы, города, кочевья и народы, соединённые общим степным коридором движения людей, коней, товаров, слов и представлений о справедливом устройстве жизни.
Моя гипотеза состоит в том, что от Карпат до Тихого океана и от северных морей до дорог, ведущих к Индии, долго действовал широкий пояс казакской и родственной ей агглютинативной речи. Язык не обязан был всюду называться казакским, а люди не обязаны были носить одно имя. Он мог сохраняться в корнях, окончаниях, военных званиях, названиях рек, гор, дорог, денег, одежды и родов. Современные языки Евразии лежат поверх этого древнего слоя, как поздние города лежат над прежними поселениями.
Поэтому название «Тартар и Я» означает мою встречу с этим слоем. Я расчленяю привычное географическое имя и слышу в нём человека: Тартар — и я. Подобно тому как в слове Азия Олжас Сулейменов услышал Аз и Я, название материка перестаёт быть безличной надписью на карте. Оно обращается к каждому жителю Евразии с вопросом: какая часть Тартарии сохранилась в твоём языке, памяти, обычаях и представлении о свободе?
В таком смысле любой человек Евразии может сказать: «Тартария — и моя история». Не потому, что все жители материка имели одно гражданство или одну кровь, а потому, что тысячелетиями они входили в общее пространство движения и обмена. Казакский язык важен для моего поиска как возможный наиболее сохранный ключ к этому пространству, а не как основание поставить один сегодняшний народ над другими.
Западное написание Tartar добавило к имени ещё один смысл. Средневековые европейские авторы сближали его с латинским Tartarus — подземной бездной, адом. Хронист Матвей Парижский представлял пришедших с востока людей как демонов, вырвавшихся из Тартара. Так недостаток знания превращался в нравственный приговор: неизвестная земля становилась адом, а её жители — существами, которых не требовалось понимать.
Но в названии Тартария я слышу и другой, казакский ключ: Тар — узкий, тесный, неширокий. Я допускаю, что повторённое чужим ртом Тар-тар могло вызывать образ людей с узкими глазами. Для европейского церковного книжника это был бы не нейтральный портрет, а продолжение старой картины восточного «варвара». Через восемь столетий после Аттилы память о гуннском нашествии продолжала жить в христианских хрониках, проповедях и именах. Поэтому соединение Тар с Тартаром могло работать сразу в двух направлениях: телесная черта превращалась в клеймо чужого, а созвучие с адской бездной придавало этому клейму религиозный страх.
Такой образ имеет документированный фон. Иордан, пересказывая Приска, описывал Аттилу как человека с небольшими глазами, плоским носом и широкой грудью. В XIII веке папский посланник Плано Карпини сходным образом выделял у монголов широкие лица, выдающиеся скулы и маленькие глаза. Эти тексты доказывают не происхождение названия от слова Тар, а то, что европейские наблюдатели действительно превращали форму глаз и лица в опознавательный знак степного человека. Теперь мне надо найти недостающее звено: автора или переводчика, который знал значение Тар и прямо связал его с именем Tatar/Tartar. Пока такого свидетельства нет, передо мной не готовая этимология, а осмысленная гипотеза о том, как чужое имя могло быть услышано и нагружено враждебным смыслом.
Отсюда открывается более древняя цепь. В слове Гунн мне слышится Күн — солнце и день. Для Европы гунны действительно пришли с восточной стороны, от восхода. Поэтому я проверяю возможность, что их имя сохраняло образ людей Солнца или людей восхода. Переход К → Г/Х естественен при восприятии чужого слова: человек заменяет непривычный звук ближайшим звуком собственной речи, а писец закрепляет это приближение своими буквами. Ранние формы Khounoi, Hunni, Xwn и Huṇa позволяют искать последовательные ступени такого искажения. Поскольку сами гунны были союзом многих групп, а их язык дошёл почти без обычных слов, гипотезу Күн → Гунн я восстанавливаю через ряд чужих произношений и параллельные названия Солнца, а не только через современный русский облик слова.
Имя Аттила даёт ещё один ключ: Ат + Тіл — конь и язык. Я читаю его как имя человека, понимавшего коня, владевшего его движением и составлявшего с ним одно целое. В 1902 году германист Герман Альтхоф также сопоставлял имя Аттилы с at «лошадь» и dil «язык», а также с формой atlı — «всадник». Он работал через доступные ему чужие записи, поэтому его dil могло приблизительно передавать казакское Тіл, изменяя звук, членение или исходное значение. Современный обзор Магнуса Снэдаля сохраняет эту старую версию и предлагает близкое конное значение имени. Оба автора свидетельствуют, что конный смысл имени замечали задолго до моего исследования. Рядом существует германское чтение atta + -ila — «отец» с именным суффиксом, а также другие степные реконструкции. Ранняя форма имени и способ соединения его частей должны показать, какая линия ведёт к первоначальному смыслу.
Конный смысл имени не висит в пустоте. Степь дала очень ранние свидетельства управления лошадью, а древнейшие сохранившиеся и прямо датированные штаны из Янхая были скроены для верховой езды. Конь увеличил скорость, дальность и военную силу человека; штаны сделали долгую езду удобной. Я вижу здесь материальную почву, на которой имя «знающий язык коня» могло стать высшей характеристикой вождя. Моя версия состоит в том, что древние предки казаков первыми оседлали и одомашнили лошадь, а затем создали штаны как одежду всадника; благодаря этому их язык вместе с конной культурой разошёлся на огромные расстояния. Но археологическая вещь не сообщает современное название народа своего владельца. Поэтому следующий шаг — доказать непрерывную цепь от древних степных коневодов и мастеров одежды до исторически засвидетельствованных носителей казакской речи.
Я переворачиваю этот взгляд. Возможно, «адом» называли пространство, где человек мог уйти от господина, крепостной зависимости и религиозного преследования и стать Казаком — свободным. В Европе католические и протестантские государства преследовали и изгоняли иноверцев, заставляли подданных принимать веру правителя и вели разрушительные религиозные войны. Я предполагаю, что во многих степных союзах действовал иной принцип: принадлежность определялась не единой церковью и не происхождением, а участием в общине, взаимной защитой и признанием равной меры.
Евразия знала войны, рабство, захваты и борьбу за власть. Одновременно внутри этого пространства мог сохраняться закон Теңгри как противодействие господству — закон равной меры, который люди снова и снова утрачивали. Его следы должны обнаруживаться в словах, обычаях, праве общины, положении женщины, устройстве войска, обмене и отношении к пришедшему человеку.
Так название книги соединяет четыре пути:
Тартария — пространство, названное чужими;
Тартар — образ ада, созданный страхом перед неизвестным;
Тар — казакский ключ к образу узости и к чужому взгляду на степного человека;
Я — человек, который возвращается к словам и спрашивает, какая история была скрыта под этим именем.
Опорные свидетельства: карта Великой Тартарии XVIII века из собрания Библиотеки Конгресса; исследование европейской картографии Тартарии; исследование средневекового превращения Tatar в Tartar через образ Тартара; описание Аттилы у Иордана; исследование вариантов происхождения имени Аттила; исследование связей восточных кочевых союзов и европейских гуннов; исследование древнейших прямо датированных штанов и верховой езды; исследование происхождения современных домашних лошадей; исследование правового преследования религиозного инакомыслия в Европе.